Георгий Сатаров
Ян Амос Коменский считается основателем так называемой классно-урочной системы, которая является основой до сих пор существующей технологии массового образования. Это XVII век, Эпоха Просвещения. Тогда постепенно становилась актуальной задача массового образования, часто превращавшаяся в смежную задачу ликвидации безграмотности.
Такая технология была вполне пригодной для подобных задач, потому она и распространилась так широко. И держится до сих пор, хотя задачи четырехсотлетней давности в подавляющем большинстве стран уже давно решены. Изменился мир, изменились знания, их роль. Изменились темпы старения знаний, немыслимые в Эпоху Просвещения. Наконец, изменились задачи образования (хотя это не всегда осознается даже учителями). А технология осталась прежней.
Мы давно живем в других домах, освещаем и отапливаем их совсем не так, как в XVII веке. Мы по-другому ездим, узнаем новости, «коммуницируем», лечимся, развлекаемся, рожаем детей, едим. А дети учатся все так же, если не считать появления компьютеров, пока так и не сокрушивших до конца устаревшую методику. Вот что поражает меня больше всего.
Все детство человека проникнуто главным стимулом, главной движущей силой, главным содержанием – стремлением узнавать новое. Ребенок занят этим постоянно. Он делает это с вдохновением, часто доходящим до фанатизма. Натыкаясь на новое умение, он набрасывается на него, тренирует его денно и нощно, надоедая родителям и всем окружающим.
Он постоянно задает вопросы, делая нашу жизнь совершенно несносной. Он заставляет двадцать раз читать ему одну и ту же сказку. Он готов распотрошить даже любимую игрушку, чтобы проникнуть в суть вещей. Короче, он все время увлеченно познает мир.
И вот он попадает в школу… Боже праведный! Сколько талантов загубила эта классно-урочная система, растиражированная учителями, которых подчас иначе как бездарностями и не назовешь. Я, конечно же, говорю не о всех. Я знаю прекрасных учителей, стиснутых этой системой, но умудряющихся, из любви к детям и в меру своего таланта, сохранять в учениках искру божью.
Но мне иногда кажется, что большинство учителей ненавидит и детей и свою работу. Ведь зачастую они приходят работать в школу лишь потому, что в России овладеть профессией учителя проще, чем остальными: конкурса почти нет; часто достаточно учиться на год меньше, чем в других ВУЗах; этот сегмент рынка труда всегда поглощал новые кадры как сухая губка. Зарплата тут, правда, низкая, а работа – не из легких. Какая уж тут любовь к профессии...
В России хорошая школа – один из самых острых дефицитов. Средний уровень выпускников снизился несопоставимо с 70-ми годами прошлого века. Поразительную элементарную безграмотность демонстрируют сегодня даже первокурсники лучших ВУЗов. Моя оценка: нынешнее состояние среднего образования – это страшная мина замедленного действия, это диверсия против будущего.
В России постоянно говорят о реформе образования. И к чему же все свелось? К эпопее с введением Единого государственного экзамена (ЕГЭ). Введение этого буфера между школой и высшим образованием должно было, по замыслу реформаторов, решить множество проблем на всех уровнях, это рассматривалось как некая узловая точка.
В результате – порождено множество новых проблем при сохранении большинства старых. Это «нововведение» - типичный пример из разряда «догоняющей модернизации», то есть заимствование из прошлого пятидесятилетней давности. У него минимум два порока.
Первый таков – тестирование работает там, где на уровне общественного сознания выполняются два условия. Одно – культура конкуренции, стремление обогнать других. Другое – ценностью является не свидетельство об образовании (диплом, сертификат и т.п.), а полученные знания, культура, профессиональные навыки. У нас – ни того, ни другого.
Второй порок органического свойства: этот экзамен единый и государственный. Звучит парадоксально, потому требует специального разъяснения. Тем более, это связано с ответом на вопрос: а что же делать?
Цивилизационные прорывы в образовании, связанные с именами энергичного Коменского или меланхоличного Песталоцци, не были результатами целенаправленных усилий государства, но возникли как часть разнообразного массового поиска, который велся многими и многими энтузиастами в эпоху Просвещения (и позднее). Государство времен модерна взяло на вооружение наработанную этими двумя просветителями методику, превратив её в массовые рутинные технологии и отбросив «нюансы».
Кто сейчас вспомнит про доброту Песталоцци или «драматизацию знания» Каменского? Но эта «технологизация» не была критически важной при решении задач того времени и в условиях сравнительно медленно меняющегося знания. Сейчас же старые технологии превращаются в тормоз развития. Тогда можно было полагать, что через тридцать лет требования к образованным людям практически не изменятся. Сейчас такое предположение звучит как минимум нелепо.
Более того, мы не в состоянии предугадать, что будет востребовано лет через десять. Этого не может никто, тем более – государство. Единственное, что мы можем противопоставить непредсказуемому будущему – это свободный поиск сегодня; в нашем контексте – поиск в сфере образования, его целей, задач, решений, методов, технологий, если угодно.
Но государство не может обеспечить такого поиска. Что же оно может (и даже обязано)? Ответ таков: ввести разумный минимум стандартных требований и ограничений, направленных на то, чтобы молодые люди могли жить в современном обществе и не вредить ему. И, конечно, контролировать выполнение этих требований.
Но государство должно также предоставить свободу поиска и разумного эксперимента (в рамках максимы «не навреди») для новых решений, отбор которых будет производиться быстро меняющимися знаниями, жизнью, общественными (и государственными) запросами. Рискну утверждать, что это выход не только для России.
Добавьте комментарий
Ариэль Коэн
В этот понедельник мой сын пошел в одиннадцатый класс. В США – двенадцатилетнее образование. Мы - выходцы из России или бывшего Союза – любим над этим посмеиваться, а иногда и поругиваем.
В США, в отличие от России, дети не учат физику и химию по пять лет подряд. У нас здесь существует некий непонятный предмет «наука» (science) – что-то вроде природоведения, как в нашем четвертом классе, где американские школьники проращивают картошку или ставят какие-то нехитрые эксперименты.
Одни и те же училки преподавали химию и биологию - и, если, сравнивать с моей саратовской Физ-мат. школой номер 13 (в которой незадолго до того училась и великая и могучая Любовь Слиска) – делали это из рук вон плохо. Сын, несмотря на десятки тысяч долларов, потраченных мною на его частную гимназию, не знал, кто с кем воевал в Трафальгарской битве, или когда она вообще произошла.
Географию мира в американских школах не преподают вообще. Как психологию или бизнес – в СССР. Американские школьники, на которых тратится от 6 до 13 тысяч долларов в год на душу, как правило, находятся далеко от первых мест в списке по знаниям математики и точных наук стран Организации Экономического Сотрудничества и Развития (ОЭСР). Впереди планеты всей – страны Азии: Корея, Япония, Сингапур, Франция, и небольшие страны Европы: Финляндия, Эстония и Чехия. Германия, когда-то образцовая, стабильно скатывается вниз.
Американское руководство понимает, что с посредственной системой образования в будущем будут и посредственные результаты в экономике. Президент Обама сказал много правильных слов о необходимости «углубить и расширить» преподавание математики и точных наук. То же говорит и нынешний министр образования, предлагая поднять зарплаты учителям математики и точных наук. Но профсоюз учителей, от которых зависят голоса миллионов избирателей, категорически против.
Ранее борьбу за успеваемость вел президент Джордж Буш, «пробив» в 2003 г., вместе с ныне покойным сенатором Эдвардом Кеннеди закон, название которого, ритмично звучащее по-английски No child left behind, я бы перевел как «Не упустить ни одного ребенка».
Пока, к сожалению, воз и ныне там. Согласно недавнему исследованию, всего 6 процентов школьников штата Мэриленд, в котором я живу, занимаются в группах углубленного изучения точных наук. Этот результат не изменился с 80-х. Из обследованных, самые «продвинутые» школьники были выходцами из Восточной Азии (Китай, Япония, Вьетнам) – 14 процентов, белые – 13 процентов, афроамериканцы и выходцы из Латинской Америки – 1-3 процента. Остальные обладают, по данным учёных, «базовыми» знаниями. То есть, не ахти какими.
Недавно, по дороге на пляж, я часа два проговорил на эти темы с сыном, мечтающим пойти учится на инженера, и обладающим, по местным меркам, неплохими знаниями физики, химии и математики.
После нашего глубокого дискурса я понял, что мои представления об американском среднем образовании в основном правильны (дети не тянут программу естественных наук советской средней школы 70-х, особенно школ хороших).
Вместе с тем, даже в школах штатов (т.е. государственных и бесплатных) есть многочисленные спецпрограммы (мой поступил в такую, которая называется International Baccalaureate и признается в 30 с чем-то странах как хорошо готовящая к поступлению в колледж). Есть также в США программы (или спецшколы) по искусству, наукам, юриспруденции, есть школы – «магниты» (для самых «яйцеголовых), есть программы с преподаванием «ряда предметов» на французском, китайском и других языках.
Есть огромное число хороших частных школ, престижных, в которые надо сдавать трудные экзамены и тяжело поступить, нужны связи или родители-выпускники. В благополучном пригороде Вашингтона – округе Монтгомери, штат Мэриленд, где живет ваш покорный слуга, практически во всех средних школах есть хороший спортзал, футбольное поле, бейсбольный корт, баскетбольный корт. Во всех школах есть свои спортивные команды, которые постоянно соревнуются друг с другом в школьных лигах. Американский баскетбол и футбол выросли не на пустом месте.
В каждой школе есть свой духовой оркестр (для вас это может показаться забавным), но часто есть и классический (или по крайней мере камерный ансамбль), джаз- и рок-группа, причем, по мнению профессиональных музыкантов, исполняющих подчас весьма сложную музыку. Практически везде ставятся неплохие, по школьным меркам, театральные постановки.
Огромное количество предметов (но не религия или история какой-то одной, отдельно взятой страны) преподается факультативно, от компьютеров до психологии, от технического черчения до театра и кино. Как и баскетбол, Голливуд и Бродвей тоже выросли не на пустом месте.
Религия – дело целиком частное, зависит от семьи, и практикуется в основном на уикэнде, за исключением частных религиозных школ, за которые платят родители, а не налогоплательщики. Там вы можете молиться кому угодно, и столько раз в день, сколько полагается.
И еще один важный момент. Американские дети с младых ногтей обучаются работать в группах. Вместе готовят проекты, вместе презентуют их в школе. Сын говорит, что 60-70 процентов его знакомых, даже из бедных семей, умеют подготовить презентацию в программе слайдов Powerpoint. У всех есть дома компьютер, у многих старшеклассников – свой лэптоп.
Также немаловажно, что дети в школе (по крайней мере - на обоих побережьях США) сталкиваются с детьми, чьи родители приехали со всего мира, от Албании до Японии, и спокойно уживаются друг с другом.
Вот эти две черты – умение сотрудничать и толерантность потом позволяют американскому бизнесу достаточно спокойно и успешно работать по всему миру. Американские колледжи считаются лучшими в мире.
Да, «дети», на наш взгляд, «раскачиваются» медленно. И стоит это удовольствие безумно дорого – от 25,000 долларов в год в колледжах штатов до 55 тыс. (опять-таки в год) в лучших частных университетах. Первая степень (бакалавр, 4 года) часто уходит на раскачку и доучивание того, чего «недодала» средняя школа.
Но уже на уровне магистра (вторая степень) и Ph.D.(доктора наук) выпускники знают и умеют больше и лучше, чем выпускники в большинстве ВУЗов Европы и Азии.
Так что, как мне лично ни жаль, что мой отпрыск не знает о битве на Калке, не информирован о том, кто и когда бился под Полтавой, и даже не вник в причины поступка Герасима, утопившего несчастную Муму – я все же надеюсь, что инженер из него выйдет хороший. Даже в Америке.
В американском углу полемического ринга - Ариэль Коэн, доктор политологии, ведущий эксперт Фонда «Наследие» по России, Евразии и международной энергетической безопасности, в российском - Георгий Сатаров, президент Фонда «ИНДЕМ». Каждую неделю участники «Поединка» ведут дискуссии на темы международной политики, американо-российских отношений, о спорных вопросах и общих ценностях, которые больше всего волнуют россиян и американцев.
АРХИВ «ПОЕДИНКА»
Лукьянов – Дженсен
